Стихи знакомство я полина

Ответы@stoptihuven.tk: Стихи про Полину. ТОЛЬКО НЕ ПОЗДРАВЛЕНИЯ а просто ПРО Полину. Или про красоту

стихи знакомство я полина

Актриса Полина Сибагатуллина | Мадам Полина · Обсуждения. Просмотр темы 1 · 2. Все стихи Полины. Санечка Гутова 9 июн Наутро, задремав, проснулась от звонка я. .. Знакомство наше То утро, то. Полина Ростова такси - прозаические миниатюры, ; Вундеркинд спустя 15 лет Как хорошо, что я не марсианин! прозаические миниатюры, ; знакомства по инету - прозаические миниатюры. Полина Санаева: цитаты, афоризмы, высказывания, мысли великих и умных людей на сайте стихи · юмор · любовь · философия · жизнь · ирония · люди · женщина По всем, кто уже не придет назад, про кого я даже не знаю и не могу знать. Таким суррогатом личного знакомства и доброго застолья.

То, что Вы сейчас не даете мне пройти? Или эту великолепную цитату? И мы не должны пренебрегать этим знаком.

По такому случаю предлагаю продолжить наше знакомство в кафе напротив. Но я думаю, что правила созданы для того, чтобы их нарушать. Я лишь обьективно пытаюсь оценивать. Разве Вы часто видите молодых людей в книжных магазинах?

В наш век прогресса и новых информационных технологий, чаще всего они зависают либо в Интернете, либо в развлекательных заведениях. И лишь редкие экземпляры попадаются в подобных магазинах. Но я здесь не одна. Это нисколько не останавливает. Я готов биться за столь очаровательную девушку с кем угодно. Можешь где-нибудь пока меня подождать? Вы не бойтесь, приставать я к Вам не буду и надоедать скучными темами. В любой момент вы сможете уйти. Вы даже можете позвонить своей подруге и сказать, с кем и куда направляетесь, чтобы в случае чего меня могли наказать за похищение такой удивительной представительницы женского пола.

И Полина тоже, слишком уж заразным был его смех. Она подумала о том, что кафе напротив —это её любимое место и там Полю знают практически. Риск был маловероятен и она тихим голосом сказала: При выходе из магазина, парень галантно открыл Полине дверь и помог спуститься с лестницы. И это невероятно странное ощущение — как бы немножечко наблюдение за инвариантом твоей судьбы и тебя, немножко что-то по-другому — и вот совсем другой человек получается.

Тургенев 40 лет нес тяжкий крест любви к Полине Виардо. И умер у нее на руках

Мы живем в очень разных государствах, но при этом они мне обе очень понравились. Как-то вся эта ситуация — она как вода в песок, она просочилась в наши жизни и какой-то печалью внутренней и отсутствием ответов в нас осталась. Но при этом каждый с этим разбирается как умеет. Вот мне опять же повезло невероятно, мне были даны стишки, и я вот этот странный механизм пережевывания-переживания… Да, отношений с биологическим отцом у меня нет, о чем все любят спрашивать.

Это по ряду каких-то причин прагматических возможно, но главное, что полное отсутствие необходимости и интереса с его стороны. И, насколько я понимаю, более или менее это относится ко всем детям. Он из какого-то другого материала создан и устроен. А потом мне 17—18—19 лет, я учусь в университете на филфаке на классическом отделении, и это были очень симпатичные годы в смысле общения, в смысле того, что я писала, и у меня была какая-то очень симпатичная дружеская жизнь.

Но вот семья такая, семья странная немножечко. Вот мама — одна из главных радостей моей жизни, у меня роман с мамой, на радость всем читателям Фрейда и Шекспира.

Она, наверное, один из самых любопытных, непонятных мне, понятных и непонятных персонажей, она увлекает меня, и мне с ней невероятно важно, всегда интересно, всегда смешно. Я очень любила Вагинова как писателя, но что я буду писать о нем, этого я не знала.

Начнем с самого начала: И вообще — с какого момента ты себя помнишь? Я на эту тему очень люблю шутить со своими студентами, которым я все время преподаю Набокова, потому что он у нас самый главный американско-русский писатель, очень удачным образом писавший по-английски, так что в моей ситуации это все очень удобным оказалось.

Я им говорю, что вот писатель Набоков помнил себя с колыбели, а я себя с трудом помню с 34 лет, да и то собирательно, не. Ну, может, не с 34, но поздно. И как это ни странно, какие-то особенные, четкие моменты — это моменты того времени, когда я уже пишу. Другое дело, что я пишу рано. Я начала писать очень отчетливо, сразу. К сожалению, в моей жизни не так много вещей, про которые я могу сказать, что это какая-то уверенность. Как мы раньше говорили: И мама стала впадать уже в задумчивость по этому поводу, когда в какую-то одну из этих прогулок наших, субботних, допустим, она зашла в бакалею, я помню очень хорошо, около какой лавки это началось, я стояла на улице, и вдруг какой-то текст был мне явлен, заявлен, и я с удивлением, когда мама вышла из этой лавки, ей его продекламировала, и мама посмотрела на меня с удивлением.

И с того момента мне стало ясно, что это такой какой-то способ быть собой, который делает меня. И через год где-то примерно мама, общаясь со своим другом, замечательным переводчиком питерским Леней Цивьяном, сообщила об этой моей открывшейся странности. И он ей говорит: Это правда было в том своем явлении хорошее. Лейкин был человек невероятно странно одаренный, в этой как бы не области, что это за странная область — воспитание литературно одаренных людей?

Интуиция у него была невероятная. Такт, остроумие, веселость, легкость. Он сам поэт и сценарист. С того момента, когда я начала писать стихи, все мое хищное до выгод существо сообразило, что все остальное вторично, неважно. Я очень моночеловек, и это осталось на всю жизнь, что все остальное — оно как бы постольку-поскольку, поскольку имеет отношение, может быть полезным словесным вещам. В школе не было ничего чудовищного, как там страдали-надрывались мои друзья, там просто было чудовищно скучно.

И я сейчас особенно это понимаю, наблюдая за детством Фроси, моей дочери. Ей сейчас столько лет, сколько было мне, когда я начала писать. И невероятная радость в ней какого-то радостно и просто возлюбленного ребенка.

Как бы там ни было, Фрося возлюблена своим отцом, своей матерью, своей бабушкой, своим миром, и это невероятное удобство своей расположенности в мире я в ней все время наблюдаю, что мир ей удобен. А мне он был неудобен. При том что я достаточно жизнелюбивое существо все же, как я думаю. Но вот все эти обстоятельства диккенсовской немножко истории, они как-то сформировали меня немножко по-другому. Я пришла в школу, когда мне было семь лет. Помню, что когда пришла в школу первого сентября, встретила там девочку, там была какая-то связь через родителей робкая, туманная, и когда нам предложили вставать в пары, чтобы строиться и идти на линейку, я обернулась и увидела — вот девочка, которую я чуть-чуть как бы знаю, и я сказала: И эта девочка оказалась моим ближайшим существом на всю жизнь.

Тридцать лет спустя она, Катя, мой ближайший человек, она в Штатах, она-то и оказалась мне сестрой, при том что мы очень разные люди — и при этом из одного материала оказались жизнью скроены, как-то срослись.

Полина Ростова / Стихи.ру

И вот она меня на себе через школу как-то пронесла, протащила. Было невероятно скучно, и было ощущение, что можно не учиться вообще, чем все и закончилось. Вот так мы с Катей моей, подругой, прошли мимо всего этого опыта. Катя была в жизни, меня всегда защищала, дала мне дом, дала мне любовь и дала мне тепло.

И были еще Лейкин и его дети, там было несколько, по крайней мере, детей, оказавшихся для меня очень важными. Вот чудесная Эстер, которая сейчас появится на чтении, она оттуда, она из той жизни, с 9 лет мы знакомы. Но там было двое детей, был мальчик Сева Зельченко, еще была такая девочка Аля Промышлянская. Аля до сих пор невероятно близкий мне человек, она в Нью-Йорке, она стала скорее художником.

А Сева был и есть поэт, и тогда, надо сказать, с очень малого возраста все было понятно, Лейкин делал так, что все с раннего возраста было понятно, и в этом его доблесть, но и преступление, если угодно, потому что нам очень рано дано было понять, кто из нас. Но там было очень много детей, хотя при этом нам это дало образование, мы читали много внесоветского. Однако с очень раннего возраста мне дано было ощущение, неадекватное, своей исключительности и того, что эта исключительность связана только с литературной деятельностью.

На выступлении Евгения Рейна. А у меня с детства было ощущение, что если я перестану, то что же тогда будет И это, в общем, жестокая такая была вещь, но и она, наверно, тоже вошла в мой характер, в то, что есть. Но при этом я не перестала писать так или иначе Я еще помню в связи со всей этой чудесной пионерской звонкой славой, я ревностно следила за выдающимися успехами другого вундеркинда — Ника Турбина была такая, красавица Ее очень поэт Евгений Евтушенко приветствовал — вот из кого надо гвозди делать и книги о ком писать И тут я вспомнила разговор свой с Еленой Андреевной Шварц в Копенгагене за рюмочкой, мы там все памятник Кьеркегору под дождем искали — она мне и говорит строго: При том что там, в детстве, были совершенно советские, обязательные, нормальные моменты.

Например, пионерский лагерь, причем в последнее время я очень часто об этом вспоминаю, может быть, потому что Фрося тебе напоминает, что было с тобой в этом возрасте, как ты на что-то реагировала. Это было такое поразительное, бардачное, странное заведение, где была огромная дырка в заборе, и никто не видел, что малюсенький человек там ходил к морю, в лес, сочетание дисциплинирующего компонента с абсолютным пофигизмом.

стихи знакомство я полина

Так что главное воспоминание детства — это серость, блеклость, необязательность всего, что есть школа, невероятное сосредоточение на литературности, увлечение этим дикое, этим миром, тем, что это можно глотать, это дает тебе какую-то власть, какую-то радость все время. Потом начались е, потом папа умер, потом было какое-то ощущение краха всего, но поскольку я была в этом странном аквариуме, была капсула, которая очень защищала от внешнего мира, и я научилась замечательно капсулировать. Как это все было?

Вот я стала писать в восемь, в восемь с половиной появилась у Лейкина, и где-то в девять-десять были уже целые подвалы моих стихов в газетках опубликованы. Вся его жизнь была сформулирована и сформирована тем, что он не может публиковаться, он полунищий, он шут отчасти, он все время пытается еще чем-то заниматься, то он ghost-writer сценариев непонятно каких, то есть это вот такая какая-то история.

А у меня с детства — я пишу, я публикую, я пишу, я публикую. В этом смысле это невероятная избалованность и дурная привычка. Потому что, как правильно грустно шутил тот же Лейкин на все эти темы, отчасти с детства это как бы эффект фокуса, циркового представления, что вот такая маленькая, а вот — надо же… — Я все время думаю о том, как близко все, что ты рассказываешь, к миру детского профессионального спорта.

С одной стороны, это ощущение своего какого-то успеха и того, что ты как бы состоялся, но с другой стороны — что это может рассыпаться в любой момент, что ты завтра просыпаешься, и не пишешь, и не понимаешь, уже не знаешь — кто. И это, вероятно, каким-то образом тоже повлияло. Детство — это такой волшебный стеклянный шар, внутри которого был и Питер, и, в частности, какое-то сильное воспоминание: Мама, как это было сказано, была бесстрашная и путешествовала там, где не очень было можно, и много-много фотографировала в монастырях буддийских, и потом для нее это стало каким-то раем ушедшим и потерянным, который сменился блеклостью советской, и все время вот эта стена в цветочек — обои советские, Ленинград какого-то унылого года и настенные золотые пагоды, что было совершенно непредставимо, но было какой-то их реальностью — такие платоновские пещеры.

Было от родителей все время ощущение близости-дальности, расстояния. И вообще было такое же ощущение от мира, и стало достаточно рано понятно, что, чтобы завоевывать мир и постигать его, укрощать его, как выяснилось, мои стихи работали.

стихи знакомство я полина

И отношения с этим пантеоном были крайне интенсивные, как бывает во сне. Да, и еще было детское великое чувство к Высоцкому, всепоглощающее, лет в Главное, все эти детские страсти с возрастом не истаяли, как-то оказались переработаны сознанием.

Потом, лет в 16—17, начались более возможные возможности, но по большому счету истории, которые сыграли важную роль, как-то немножечко не очень отличались.

стихи знакомство я полина

Это были невозможные истории не в смысле, что они были нереализованные, многие из них были даже весьма реализованы, но там был какой-то очень важный компонент невозможности. И одна история, которую я готова рассказать здесь, потому что без нее нет так называемой моей траектории жизненной. Мне было 19 лет, и у меня была уже какая-то симпатичная жизнь с одним замечательным человеком, который и остался таковым вполне, и даже как-то это было на что-то похоже настоящее.

У него были чудесные родители, они были ко мне добры-добры-добры, и все это было как-то очень по-человечески. Там жила и писала Эмили Дикинсон, там жил Фрост, а через лесок жила Сильвия Платт, а через другой лесок Бродский преподавал.

Это литературный критик, поэт и журналист, и он оказывается проездом в Питере. А до этого, будучи там, где он жил в тот момент, в Париже, он пишет обо мне статью, об одной из ранних моих книг.

И он оказывается в Питере и решает встретиться с юным дарованием, и какой-то закручивается сюжет тут. И хотя он, с одной стороны, вся классика жанра, мне никогда ни в одну секунду не принадлежал, никогда ничего не обещал, но при этом он обещал мне целый мир одним фактом своего существования, как водится — какой-то другой мир. Поскольку он был существо такое своеобразное, то все это было очень больно и очень нелепо, полная катастрофа жизненных и душевных удобств, которые к тому моменту были мной как-то устроены: Случайно он погиб или не случайно, я не знаю, был он молод, он был младше, чем я.

И это был рубеж, это был конец цикла, это было очень сильное ощущение, что оставаться в этом городе, искать какие-то новые ресурсы у этого города у меня не было сил. Меня вышвырнуло этой историей из той моей жизни, из города.

И когда начали складываться какие-то странные, хитрые, словно нарочно придуманные обстоятельства после этого, я поняла, что мне пришло время уезжать. Мне пришло время бежать из своего города, от всего того, кем я была вот в этой ситуации. Я оказалась в Штатах. Родители были связаны с университетом, на классике учился Сева Зельченко, надо было меня куда-то пристраивать, и это было все очень странно, потому что никакого классика из меня не получилось даже приблизительно, я не могла этим заниматься, потому что оно было совершенно для меня мертвое, я не могла к этому пристроиться никаким образом.

При этом там были яркие, пленительные, интересные люди, которые мне преподавали, мне было интересно с ними разговаривать, и им было занятно иногда со мной разговаривать, при том что они прекрасно понимали, что я им не ученик, просто мы дружили.

А так это были пять лет какого-то блуждания, вот тогда начались дружбы со сверстниками наконец-то. И что оказалось невероятно важным, я встретила близких людей своего возраста, с которыми до сих пор очень близка. Университетская набережная, снег, мгла, курение, чтения, разговоры — очень хорошая, здоровая, мне кажется, по качеству своему юность. Вот такая была вполне симпатичная юность, пока не прервалась всей этой историей на ночном Невском.

Я об этом иногда говорю, у меня какая-то неровная очень литературная поступь… У меня есть в 15—17 лет удивительные такие хитросплетения стишков, а потом есть провалы, а потом опять что-то возникает и опять проваливается, и становится скучно. В 15—17 лет, например, я писала очень странные тексты, которые до сих пор считаю живыми, именно они живы до сих пор, как живыми бывают какие-то растения.

Ученый из меня в питерском университете не вышел, но я была счастлива, блуждая там, я становилась. И что самое интересное — сейчас, 20 лет спустя, я вернулась к своему диплому, потому что сейчас я написала небольшую такую работу.

Я писала тогда об очень странном тексте Катулла, где он размышляет о том, что такое дом. Это текст знаменитый о смерти брата. И вот сейчас я немножко занимаюсь проблемой того, как блокадники размышляли, что такое семья и дом в катастрофе. И я вдруг поняла, что тогда я пыталась думать о тех же примерно вещах.

Для меня это было проблемой, для них это, возможно, не проблема, но мне в конце пятого курса впервые стало интересно, потому что мне разрешили заниматься не плюсквамперфектом, не частицами в греческом, а человеческими вопросами.

Я вдруг написала этот диплом, про который мой профессор сказала: После института тебя распределяли? Параллельно с институтом у тебя были какие-то свои питерские е? Что-то из этого периода имело потом значение? Вот это самое мое вундеркиндское детство, там еще были моменты, что у меня там возникли встречи с невероятными людьми. Я в детстве была знакома, в очень ранней юности со Шварц, с Кривулиным, со Ждановым, с Айги, и с ними у меня были разной степени замечательные моменты.

Я общалась с Ольгой Бешенковской, я много с кем общалась, они меня все держали на равных, за. Потом познакомилась с Сашей Скиданом, лет в 15—16, и вот это общение с ними: И ты идешь с кем-нибудь разговаривать, или с друзьями, или вот с этими взрослыми.

Жили не просто бедно, жили за гранью размышлений об этой реальности. Когда папа умер, мы жили своеобразно — в том смысле, что всю свою юность я проходила в пальто аж своего дедушки, отца отца, оно было военного, очень странного вида.

Возможно, это был бушлат. Но как-то в те поры это воспринималось естественно. Потом я оказалась в кругу людей питерских, которые связаны были с миром Хвостенко—Волохонского: И вот это мои е, ну никогда не голодноватые — тарелка супа была всегда, — но в этом смысле совершенно не материальные, холодноватые. Помню как-то, классическая была ситуация, что я стояла в каком-то совсем уж м году, мама послала в очередь за хлебом, мне написали номер на руке, а я ушла на свидание, очень удачно его проделала, часа на четыре я ушла, вернулась, и вот как раз настало время, когда привезли хлеб.

Вот это помню, но поскольку была крайне воодушевлена свиданием, то как-то это воспринималось Более не социоэкономический отъезд, чем мой, мне кажется, надо поискать. Это был вот такой побег — от себя, от тени, желание движения. В тот момент уже было легко уехать из Питера в Штаты? Я как раз сегодня с моим другом, переводчиком Давидом Стромбергом, здесь на эту тему говорила, что у меня есть целая теория ангелов, как они действуют на нас, эти ангелы, поди их пойми.

Потому что тот человек, который погиб на Невском, — он тоже в каком-то смысле был ангел, был ниоткуда и в никуда. Появился, все изменил, изменил представления о вещах, изменил жизнь и исчез. Так же тот человек, который мне помогал уезжать в Штаты: И я оказалась в Калифорнии, при том что я была нормальная девочка такая питерская, то есть я ничего вообще, кроме слов, не умела. У меня достаточно быстро появилось ощущение второй жизни, новой жизни, второго какого-то начала, и я тут же устроилась ухаживать за инвалидами за наличность, надо было вставать в пять утра, а ночью я была официанткой, когда мама узнала об этом в Питере, это был для нее ужас, смешанный с крайним удивлением.

стихи знакомство я полина

А в промежутках между уходом за инвалидами и ночными сменами было какое-то время, мне предложили сесть на автобус и проехать в городок Беркли, где была русская литература в университете, и поговорить с этими людьми. Опять же, как водится, я стала разговаривать с этими людьми, некоторые из них были уже обо мне наслышаны каким-то образом, и в какой-то момент, когда надо было решать, возвращаться или не возвращаться, они сказали: Это не было глобальным решением, это скорее было как шахматный ход, я совершенно не могла поверить, что меня возьмут.

Но по ряду невозможных опять же обстоятельств… а там дело было не в том, что тебя берут, там надо было деньги найти, чтобы стипендию оплатить, потому что стипендия огромная, а у меня не было ни копейки.

Кто-то должен был целиком заплатить за эту аспирантуру. И в тот год в комитете по выдаче стипендий сидел такой невероятно важный американский музыковед Ричард Тарускин и ужасно скучал.

И вдруг он увидел, что поступает русская девочка-поэт. И вот я получила звонок, что я могу учиться в Беркли. И это смешно может показаться, что я в Беркли училась русской литературе. Приехать в Беркли, чтобы учиться русской литературе, из Питера, из моего мира — это было немножко смешно.

Но выяснилось, что это не так уж смешно, потому что в Беркли преподают Паперно, и Матич, и Живов, а из американцев там преподавал и преподает человек, который оказал на меня огромное влияние: И вдруг вместо этого плюсквамперфекта со мной стали говорить о Бахтине, Лукаче, Фуко, Лакане, вдруг начался мир humanities, мир живых вопросов.

И после этого абсолютного, идеального, блаженного незамечания того, что происходит в классной комнате в университете и в школе, все вдруг оказывается важно и все вдруг оказывается про. Я была влюблена впервые в своих преподавателей, ловила их слова, взгляды, усмешки. Они этого от меня совершенно не ожидали, у них были сомнения, брать меня или нет, потому что им казалось, что я совершенно сформировавшийся реликт, что я девочка-вундеркинд из Питера со скучными претензиями сноба и что все это скучно, в конце концов.

А я как раз хотела меняться, учиться, я хотела себя изменить, и это был такой счастливый момент. А потом оказалась там и была очень счастлива — поди пойми все.

Сергей Безруков читает стихи Пушкина в новом трейлере «Заповедника» - Вокруг ТВ.

У тебя была основная тема? Папа умирает, и среди прочего Вацуро надо мной сжалился, и как-то я с ним стала много проводить времени. Он и его жена Тамара меня всегда очень вкусной картошкой кормили еще Я писала диссертацию об этом мире исчезающего, отступающего Петербурга в наступающем Ленинграде, я занималась 20—ми.

И в диссертации было шесть страниц послесловия, в которых было сказано, что в м году началась блокада и если кто-то из моих персонажей дожил до го, то й год в общем-то разобрался с этой проблемой. Там было несколько персонажей, которые стали меня интересовать, и я поняла, что вот эти все люди, еще пытавшиеся как-то длить Петербург 20—х, — они все погибают или перерождаются в блокаду, и я, поехав тогда как-то в Питер, стала смотреть понемногу на контекст их погибания.

Причем мне все это было так дико как советскому когда-то ребенку, выросшему меж этих памятников про героизм И вот, возвращаясь к самому началу нашего разговора, со мной что-то такое произошло, и я стала все время этим заниматься — внутренней отменой этого ярлыка героического.

Ну, не знаю, вот, например, помирает писатель Пантелеев от голода, карточек у него нет по причине проблем с органами, он лежит на полу и стихи шепчет, щебечет, чтобы сознание не потерять Я себе все представляю этот дистрофический шепот — ну при чем тут этот их героизм?

И люди меня часто об этом спрашивают, люди знают меня как существо гедонистическое, ленивое, нарциссическое и так далее. Иногда у меня среди всего прочего есть ощущение, что на данном этапе это мой способ служить моему городу, который я любила как умела, а потом бросила.

Про Трактор / Детские стихи / Знакомство с трактором

И это решение предоставило мне массу удобств, я живу славной жизнью преподавателя русской литературы в очаровательном американском городке — но без своего города. И с тех пор я занимаюсь как умею, то лучше, то хуже, то так, то иначе, культурными сюжетами блокады.

Это сразу после Беркли началось. В 27 лет я вышла замуж за американца, который ни слова не говорил и не говорит по-русски, за которым я до сих пор замужем через 10 лет, и через год после свадьбы я родила — как водится.

Тем временем, пока я учусь в Беркли, ко мне приезжает мама, которая, между прочим, осталась в Питере, и ей ни в каком страшном сне не снилась какая-то идиотская кино-Калифорния. А потом начинается интересное — моя мама выигрывает в лотерею зеленую карточку, а до этого уровень моей удачливости был как я тебе описала: И вдруг мама выигрывает грин-карту, мама приезжает ко мне на месяц и через три недели падает в обморок в ресторане, и это вторая стадия рака, но американцы ее спасают.

И я совершенно уверена, что она до сих пор жива только потому, что оказалась в Штатах. И мама остается со мной, и у меня начинается вот эта американская жизнь, я встречаю отца Фроси — Эрика, тут оказывается та самая девочка Катя, одноклассница, я возрождаю свои отношения с девочкой-подругой Алей по лейкинским делам в Нью-Йорке, у меня возникает в мире славистики несколько очень близких людей, друзей, у меня возникает грибница, у меня возникают споры из как бы такой и русской, и советской, и наднациональной, и эмигрантской среды, и при этом я очень счастливо учусь и наслаждаюсь Калифорнией, потому что мне она идеально чужая, но при этом невероятной красоты.

У него в голове абсолютно сформировалась идея, кто я и что я могу. И вдруг какая-то ситуация, и один мой друг взрослый говорит: